1. первый гость.

Ли хуа, каллиграф, стёртый из архивов.

Я её руки помню. Странно, да? Триста лет меня никто не видел, триста лет я был пустотой, которую обходили даже тени, а яра села напротив, посмотрела в мои глаза - в которых нет зрачков, только чужие отражения - и не отвела взгляд.

Она сказала: "Врёшь".

Не испугалась, не замолчала, не стала льстить. Просто услышала мою ложь. Это было больно. И это оказалось восхитительно.

Яра нарисовала мой портрет. Я знаю - я видел его, когда она ушла заваривать чай, я стоял за окном и смотрел, как её карандаш скользит по бумаге, как она хмурится, поправляет линию, стирает пальцем то, что не получилось. Она мне лицо подарила. То, которого у меня не было три века.

Яра злится. Я чувствую это в каждой её черте - в том, как она сжимает кружку, когда нервничает, как дёргает колечко в носу, как поправляет светлый локон, который всё равно выбивается из причёски. Она считает, что недостаточно хороша для этого места. Но это место не выбирает лучших. Оно выбирает тех, кто умеет слушать.

Яра умеет.

Она не знает, что я вернулся. Что я теперь живу в своём портрете - стою за стойкой, смотрю, как она спит, положив голову на сложенные руки, как её волосы рассыпаются по столешнице. Яра не знает, что я помню каждое её слово.

Я не скажу ей. Не сейчас.

Хороший ли она человек? Я не знаю, что значит "Хороший". Яра честная. Она не боится смотреть в глаза тем, кто давно забыл, как это - иметь глаза. Для меня этого достаточно.

Она мне лицо вернула. Я верну ей память, когда придёт время.

2. вторая гостья. Ли цзюэ, девятихвостая лиса, сбежавшая от цензора.

Яра приняла моих детей.

Я не говорю "Помогла Родить". Я говорю - приняла. Взяла на руки, мокрых, скользких, с глазами, которые ещё не научились смотреть по-человечески, и держала так, будто они её собственные.

Я её лицо в тот момент видела. Яра не знала, что я смотрю - схватки кончились, а она думала, что я обессилена, что я сплю. Но я смотрела, как её губы шевелятся, как она шепчет что-то моим детям - сказку? Молитву? Обещание? - и как по её щеке течёт слеза.

Не от жалости. От чего-то другого. От того, что она тоже когда-то ждала … и не дождалась.

Я узнала это позже, когда мы пили чай в трактире, а дети спали в перевязи у меня на груди.

Я хотела сказать, что она ещё может родить. Что тело помнит, даже когда душа устала. Что тридцать один - это не конец. Но я промолчала. Потому что женщины понимают друг друга без слов.

Яра сильная. Не той силой, которая ломает стены, а той, которая позволяет им гнуться, но не падать. Она приняла моих детей так, словно они её собственные. Она приняла меня - лису, беглянку, чужую - так, будто мы сёстры.

Я не жду благодарности. Я просто хочу, чтобы яра знала: где-то в лесах, далеко отсюда, живёт лиса, которая помнит её тёплые руки с серебряным кольцом на среднем пальце.

И каждый раз, когда мои маленькие дети - уже не такие маленькие - спрашивают, кто та женщина с белыми волосами и татуировкой на груди, я отвечаю: "Та, кто не дал вам Умереть".

3. третий гость. Шуан, тот, кто помнит.

Я многих хозяек этого трактира видел. Семерых до неё. Одного смотрителя - вэня, который стал книгой, потому что не выдержал одиночества.

Яра не похожа на них.

Первые плакали. Вторые злились. Третьи пытались переделать трактир под себя - передвинуть столы, погасить свечи, заклеить окно, чтобы не видеть теней. Яра не сделала ничего из этого. Она просто села на пол, прислонилась к стойке и заварила чай.

В ней нет страха. Вернее, он есть, но яра не позволяет ему управлять собой. Я чувствую это - я чувствую многое в людях, потому что я тот, кто помнит. Я помню, как вэнь дрожал, когда понял, что забыл лицо матери и как предыдущая хозяйка рыдала в подушку каждую ночь, думая, что никто не слышит. Я их всех помню. Но яру я иначе запомню.

Она на меня смотрела.

В первый раз - когда я стоял за окном, силуэт, тень, почти призрак. Она не испугалась и не отвела взгляд. Стояла и смотрела, и в её глазах я не видел любопытство - лишь узнавание. Как будто яра уже видела меня раньше. Словно мы уже в другой жизни встречались.

Когда я вошёл, она не отступила. Я стоял в шаге, чувствовал запах - чай, воск, бумага, - и понимал, что эта женщина может войти в книгу и не сломаться.

Я сказал яре, что вэнь жив. Что он в книге. Что только она может его спасти.

Она не спросила "а что я получу за это? Не спросила "а безопасно ли это? Только: "ты пойдёшь со мной? Это был не страх, а одиночество. Чистое, незамутнённое, такое, которое нельзя утопить в чае, нельзя перебить голосами теней, нельзя забыть, даже засыпая на стойке.

Я не могу пойти с ярой. Я только тот, кто помнит. Но я буду ждать. Я жду всегда. Это моя работа.

Хорошая ли она? Сложный вопрос. Жёсткая, иногда грубая, её юмор - это Броня, а молчание - щит. Но когда яра держала детей ли цзюэ, её лицо стало другим. Мягким. Таким, каким оно было до потери. Она не знает, что я видел это, не знает многое обо мне.

Я её руки запомнил. Сильные. Уставшие. С кольцом, которое она носит уже семь лет, хотя тот, кто его подарил, давно ушёл. Яра не снимает его, потому что привыкла. Потому что пустота на пальце страшнее пустоты в сердце.

Я ей солгал. Сказал, что вэнь был моим другом. Он был больше, чем другом. Он был моей последней надеждой, что кто-то сможет войти в книгу и вытащить меня оттуда. Из этого мира, что застрял в тенях вокруг неба и трактира. Но это слишком сложно и не для одного разговора.

Может быть, когда яра вернётся из книги - если вернётся, - я расскажу правду. А пока пусть думает, что я просто тот, кто помнит. Я привык ждать.